Моё немое кино - Евгений Альбертович Мамонтов

просто так, может быть, отмечали чей-то день рождения и он беззвучно лился в небо узкой струей, а там уже распускался лилиями. Звук приходил, когда гасли цветы, и так повторялось несколько раз. Я вспомнил, как мы с приятелями ходили на «дискотеку 80-х», так это, кажется, называлось, или «дискотека 90-х», я точно не запомнил. Это вроде была идея Утяшева, они тогда еще дружили с Ханом. До этого они с Ханом периодически ломились на дискотеки «кому за тридцать», называли их «кому за Зо». Они ломились туда не ради танцев под винтажный музон, а снимать взрослых телок. Считалось, что взрослые тетки, которым за тридцать, они доступные и не ломаются, как девчонки. Вот Хан с Утяшевым и рыскали там, но, похоже, без особого успеха. Хотя вели себя гордо, «обменивались впечатлениями». Косились на нас победно. С этих дискотек их часто гоняли и билеты не хотели им продавать.

Приемная мать Утяшева работала администратором в этом дворце культуры, поэтому он пообещал нас всех провести «на шару», то есть даром. Даже Баллон с Жустиком «подписались». Ну и я тоже пошел.

Под потолком вертелся стеклянный шар, половина женщин была в леопардовых лосинах, а мужики сосали водку из грелок, спрятанных под рубашками. На экране какой-то волосатый «за-дрот», как назвал его Хан, пел гнусавым голосом, что он «маленький, ниже стремени». Все скакали. Мужики тянули водку через трубочки от капельниц.

Мы пока жались в углу.

– Ну и че вы не танцуете? – спросили мы у «бывалых».

– Ждем, когда они побольше выпьют.

Женщины танцевали со стаканчиками колы, которую они приносили из буфета, а мужики им туда нацеживали водку из своих грелок.

«Музыка-а на-ас связала… Пенсией на-ашей ста-ала…» Под эту байду все особенно оживились, запрыгали – наверно, когда-то она была хитом. Утяшев скомандовал: «Пора!» – и мы, как волки, ринулись из темноты.

Все растворились в пестроте. Танцевать было несложно, просто делаешь руками как паровоз и топчешься на месте. Так плясали все солидные мужики с грелками. Женщины делали сложнее, они виляли леопардовыми бедрами и встряхивали своими залакированными в платиновую стекловату прическами. Маслянистые тени с блестками окружали их глаза. Один грелочник лихо скакал, вскидывая ноги и хлопая в ладоши под коленями. Дама в розовой блузке с тонкими бретельками на полных плечах, качая бедрами, закидывалась корпусом назад, вертя перед собой руками. Я слышал, как звенят нанизанные на ее запястья бесчисленные колечки тоненьких браслетов.

«Всем уговорам твержу я ответ… Нас не разлу́чат, нет»[28]. Я особенно запомнил это «не разлу́чат». Мелькнул в толпе носатый профиль Утяшева, с хмурой целеустремленностью топтавшегося вокруг высокой, кольцами завитой брюнетки в джинсах. Меня взяла под руку одна леопардовая блондинка и пропела: «Ты чей такой, сынуля?» На другой день все врали о своих похождениях и назначенных свиданиях. Спрашивали меня, куда я слинял так рано. «Домой поехал, что там делать? Отстой», – отвечал я. Я ведь год назад еще никому не обещал говорить правду.

Мы что? Станем такими же? Подумал я и не поверил, вспоминая эту дискотеку.

Шопенгауэр утверждал, что в самой полной гармонии можно находиться только с самим собою, не с другом и даже не с возлюбленной, ибо различие индивидуальности и настроения всякий раз производит некоторый диссонанс. Мир сердца и глубокое спокойствие духа возможны только в уединении. Да, но как я обрадовался, когда услышал звонок Лизы. Чуть не запнулся, подбегая к двери. На пороге стоял Хан, придерживая совершенно пьяного Алмаса. Я «потерял дар речи». Зато Алмас был очень разговорчив, но из его слов ничего нельзя было понять. Он что-то лопотал, смеялся, выкрикивал и таращил бессмысленные глаза. А когда Хан дотащил его до кровати, мгновенно вырубился.

– Сходили в кино, – сказал Хан.

– Где он так ухрюкался-то?

– В буфете.

– Так он сегодня, что ли, в тюрьму не поедет?

Хан посмотрел на меня как на идиота.

– Пусть у тебя до утра отоспится, я его завтра заберу.

– Нет, нет, я не могу. Ко мне гости должны прийти!

– Ну а куда мне его сейчас девать? – сказал Хан.

– Нет! – повторил я. – Не мое дело, он твой брат.

– Да ты его одеялом накроешь, его и не заметит никто, он тихо спит, как младенец. Вот этим хотя бы можно?

Он взял большое покрывало с вышитым виноградом, всадником, пропастью, мостом, замком – целый гобелен. Не помню, откуда оно у нас. Было с детства. Наверное, чей-то подарок, уже порядком поистершийся, с торчащими нитками из физиономии всадника. Выходило, что джигит с кошачьими усами. При переезде в этот гобелен заворачивали зеркало.

Тут в дверь позвонили.

– Бери укрывай! – сказал я и побежал открывать Лизе.

– Добрый вечер!

Я отступил на шаг. Сразу узнал эти волчьи глаза, залысины и зачесанные назад тонкие, как бы мокрые волосы. А он сделал шаг вперед, и теперь я уже не смог бы закрыть дверь. Он сам плавно прикрыл ее за собой, язычок замка щелкнул.

* * *

– Так. Хорошо. Нарисуй мне конкретно, кто и где стоял в момент преступления.

Анна Павловна протягивает мне через стол листок. Я не совсем понимаю, зачем ей все это нужно. Что именно она хочет еще понять, после того как я все уже рассказал. Хочет поймать меня на лжи?

– Вы мне не верите? – я спрашиваю это без обиды.

– Ну почему не верю, просто хочу кое-что уточнить.

Я рисую. Вот так, комната прямоугольная, вот тут окно, здесь диван. Левой рукой неудобно рисовать, а правой больно.

– Может быть, это и не имеет значения для следствия, – говорю я, – но вы можете навести справки.

– О чем?

– Обо мне, – я поднимаю глаза.

– Мы уже навели, – кивает она.

– Тогда вы должны знать, что я всегда говорю правду. Это мой принцип.

Она внимательно смотрит на меня, и я выдерживаю этот взгляд. Так бывает, когда плывешь под водой, задерживая дыхание.

– Рисуй, – повторяет она. – Сколько человек было в комнате на момент преступления?

– Пять.

– А в первый раз ты сказал, что четыре.

Солнце передвинулось и теперь масляно блестит по зеленой краске в самом углу комнаты. На секунду мне представляется белый корабль с зеленой ватерлинией, белое от зноя небо и прохладный сумрак зеленого тропического океана.

– Ну, это естественно, – говорю я, не поднимая глаз от рисунка.

– Почему?

– Я не посчитал Алмаса. Про него как-то все забыли. Он ведь лежал укрытый одеялом. Не принимал участия в происходящем.

* * *

– Что, не узнал дядю Валеру, племяш?

Хан стоял с открытым ртом.

– Не бойся, я ненадолго… А